Всё закручивается с той самой ночи восемьдесят шестого года, когда на четвёртом блоке рвануло. Но суть тут не в сухих фактах, а в людях — тех, кто десятилетиями вообще ничего не рассказывал. Показывают ликвидаторов, обычных жителей Припяти, и это жутко: пожарные лезут в огонь без какой-либо защиты, пока верхушка судорожно пытается не ударить в грязь лицом перед Москвой и замять шум. Вылезают подробности того, как советская машина скрывала правду, и как копились ошибки, которые в итоге всё и погубили. Мелькают пожелтевшие бумаги из архивов КГБ — оказывается, разведка давно знала, что на станции не всё гладко. И вот на этом фоне — рассказы простых людей про быт в зоне, про то, как они пытались хоть что-то решать, когда им вообще ничего не говорили.
А потом действие резко перепрыгивает в наше время, прямо в ту же зону отчуждения, которая опять стала местом боевых действий. Камера идёт за техникой, проезжающей через Рыжий лес, снимает свежие траншеи в заражённой почве — эта пыль поднимается, и датчики снова начинают орать. Из-за нынешних обстрелов и захвата станции старая боль Чернобыля ощущается совсем иначе. Показывают кадры из закрытых мест, где природа за сорок лет всё подмяла под себя, а теперь этот покой прерывается взрывами и гулом армейских фур. История идёт по кругу: то, что все считали просто памятником человеческой глупости, внезапно снова стало угрозой. Саркофаг и радиоактивная земля оказались заложниками большой политики, и смотреть на то, как это место опасно сейчас, по-настоящему не по себе.
